Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

О Татьяне, любви и разлуке (для Людмилы)))

Как я люблю имена и знамена,
Волосы и голоса,
Старые вина и старые троны…
(М.Цветаева)
        Все было очень просто, я бы даже сказала по-домашнему непринужденно. Безусловно, это была встреча с кумирами, которых помню еще с тех пор, как начала понимать искусство кинематографа, но в этот раз они не играли, а были самими собой. Мне казалось, что я зашла к ним в гости, мы очень рады друг другу и даже печать времени сделала их ближе и дороже. Я не знаю, что происходит в душе, когда так близко сталкиваешься с людьми их масштаба, но мне всегда казалось, что талант дается избранным для того, что бы мы могли с их помощью услышать и понять что-то очень важное в своей жизни.
Сначала вышла Ольга Остроумова – настоящая русская актриса. Казалось бы, сколько выходов на сцену было в ее жизни, но она волновалась, не играла волнение, а волновалась, почувствовав ту любовь, которая лилась на нее из наших глаз. Каким же Человеком нужно быть, что бы выдерживать такую любовь! А говорить с нами она решила о роли творчества Цветаевой и Ахматовой в ее судьбе. Стихи Цветаевой появились в моей жизни, когда я была еще совсем девчонкой, благодаря фильмам Эльдара Рязанова, а потом все время шли рядом, как самые надежные друзья, но ее поэтическая проза была для меня тайной. И вдруг я захлебываюсь звучащим со сцены, понимая, что это именно то, ради чего я должна была попасть на эту встречу. Звучал отрывок из поэтической прозы Цветаевой «Мой Пушкин». Вот он:
"Мой Пушкин"
(oтрывок)  
    Немножко позже - мне было шесть лет, и это был мой  первый  музыкальный
год - в музыкальной школе Зограф-Плаксиной, в Мерзляковском  переулке,  был,
как это тогда называлось, публичный вечер - рождественский. Давали сцену  из
"Русалки", потом "Рогнеду" - и:
                         Теперь мы в сад перелетим,
                         Где встретилась Татьяна с ним.
     Скамейка. На скамейке - Татьяна. Потом приходит Онегин, но не  садится,
а _она_ встает. Оба стоят. И говорит только он, все время, долго, а  она  не
говорит ни слова. И тут я понимаю, что рыжий кот,  Августа  Ивановна,  куклы
_не_ любовь, что _это_ - любовь: когда скамейка, на скамейке  -  она,  потом
приходит он, и все время говорит, а она не говорит ни слова.
     - Что же, Муся, тебе больше всего понравилось? - мать, по окончании.
     - Татьяна и Онегин.
     - Что? Не Русалка, где мельница, и князь, и леший? Не Рогнеда?
     - Татьяна и Онегин.
     - Но как же это может быть? Ты же там ничего не поняла? Ну, что ты  там
могла понять?
     Молчу.
     Мать, торжествующе: - Ага, ни слова не поняла, как я и думала. В  шесть
лет! Но что же тебе там могло понравиться?
     - Татьяна и Онегин.
     -  Ты  совершенная  дура  и  упрямее  десяти  ослов!  (Оборачиваясь   к
подошедшему директору школы, Александру Леонтьевичу Зографу).-  Я  ее  знаю,
теперь будет всю дорогу на извозчике на все мои вопросы повторять: - Татьяна
и Онегин! Прямо не  рада,  что  взяла.  Ни  одному  ребенку  мира  из  всего
виденного бы не понравилось "Татьяна и Онегин", все  бы  предпочли  Русалку,
потому что - сказка, понятное. Прямо не знаю, что мне с ней делать!!!
     - Но почему, Мусенька, Татьяна и Онегин? - с большой добротой директор.
     (Я, молча, полными словами: - Потому что - любовь).
     - Она, наверное, уже седьмой сон видит! - подходящая Надежда  Яковлевна
Брюсова {Сестра Валерия Брюсова. - М. Ц.}, наша лучшая и старшая ученица.  -
И тут я впервые узнаю, что есть седьмой сон, как мера глубины сна и ночи.
     - А это, Муся, что? - говорит директор, вынимая из моей муфты вложенный
туда мандарин, и вновь незаметно (заметно!) вкладывая, и  вновь  вынимая,  и
вновь, и вновь...
     Но я уже совершенно онемела, окаменела, и никакие  мандаринные  улыбки,
его и Брюсовой, и никакие страшные взгляды матери не могут  вызвать  с  моих
губ - улыбки благодарности. На обратном пути -  тихом,  позднем,  санном,  -
мать ругается: - Опозорила!! Не поблагодарила за мандарин! Как дура -  шести
лет - влюбилась в Онегина!
     Мать ошибалась. Я не в Онегина влюбилась, а  в  Онегина  и  Татьяну  (и
может быть, в Татьяну немножко больше), в них обоих вместе, в любовь.  И  ни
одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в нее
- немножко больше), не в них двух, а в их любовь. В любовь.
     Скамейка, на которой они _не_ сидели, оказалась предопределяющей. Я  ни
тогда, ни потом,  никогда  не  любила,  когда  целовались,  всегда  -  когда
расставались.  Никогда  не  любила  -  когда  садились,   всегда   -   когда
расходились. Моя первая любовная сцена была нелюбовная: он _не_ любил (это я
поняла), потому и не сел, любила _она_, потому и встала, они  ни  минуты  не
были вместе,  ничего  вместе  не  делали,  делали  совершенно  обратное:  он
говорил, она молчала, он не любил, она любила, он ушел,  она  осталась,  так
что если поднять занавес - она одна стоит, а может быть, опять сидит, потому
что стояла она только потому, что _он_ стоял, а потом рухнула  и  так  будет
сидеть вечно. Татьяна на той скамейке сидит вечно.
     Эта первая моя любовная сцена, предопределила все мои последующие,  всю
страсть во мне несчастной, невзаимной, невозможной  любви.  Я  с  той  самой
минуты не захотела быть счастливой и этим себя на _не-любовь_ - обрекла.
     В том-то и все дело было, что он ее не любил, и только потому она его -
так, и только для того _его_, а не другого  в  любовь  выбрала,  что  втайне
_знала_, что он ее не сможет любить. (Это я сейчас говорю,  но  _знала_  уже
тогда, тогда знала, а сейчас научилась говорить.) У  людей  с  этим  роковым
даром несчастной - единоличной - всей на себя взятой - любви - прямо _гений_
на неподходящие предметы.
     Но еще одно, не одно, а многое, предопределил во  мне  Евгений  Онегин.
Если я потом всю жизнь по сей последний день всегда  первая  писала,  первая
протягивала руку - и руки, не страшась суда - то только потому, что на  заре
моих  дней  лежащая  Татьяна  в  книге,  при  свечке,   с   растрепанной   и
переброшенной через грудь косой, это на моих глазах  -  сделала.  И  если  я
потом, когда уходили (всегда - уходили), не только не протягивала вслед рук,
а головы не оборачивала, то  только  потому,  что  тогда,  в  саду,  Татьяна
застыла статуей.
     Урок  смелости.  Урок  гордости.  Урок  верности.  Урок  судьбы.   Урок
одиночества.
     У кого из  народов  -  такая  любовная  героиня:  смелая  и  достойная,
влюбленная - и непреклонная, ясновидящая - и любящая!
     Ведь в отповеди Татьяны - ни тени мстительности.  Потому  и  получается
полнота возмездия, поэтому-то Онегин и стоит "как громом пораженный".
     Все козыри были у нее в руках, чтобы отметить и свести его с  ума,  все
козыри - чтобы унизить, втоптать в землю той скамьи, сравнять с паркетом той
залы, она все это уничтожила одной только обмолвкой: Я  вас  люблю  (к  чему
лукавить?)
     К чему лукавить? Да к тому, чтобы торжествовать! А  торжествовать  -  к
чему? А вот на это, действительно, нет ответа  для  Татьяны  -  внятного,  и
опять она стоит, в зачарованном кругу залы, как тогда - в зачарованном кругу
сада,  -  в  зачарованном  кругу  своего  любовного  одиночества,  тогда   -
непонадобившаяся, сейчас - вожделенная, и тогда и ныне - любящая  и  любимой
быть не могущая.
     Все козыри были у нее в руках, но она - не играла.
     Да, да, девушки, признавайтесь - первые, и потом слушайте  отповеди,  и
потом выходите замуж за почетных раненых, и потом слушайте  признания  и  не
снисходите до них - и  вы  будете  в  тысячу  раз  счастливее  нашей  другой
героини, той, у  которой  от  исполнения  всех  желаний  ничего  другого  не
осталось, как лечь на рельсы.
     Между полнотой желания и исполнением желаний, между полнотой  страдания
и пустотой счастья мой выбор был сделан отродясь - и дородясь.
     Ибо Татьяна до меня повлияла еще на мою мать.  Когда  мой  дед,  А.  Д,
Мейн, поставил ее между любимым и собой, она выбрала, отца, а не любимого, и
замуж потом вышла лучше, чем по-татьянински, ибо "для бедной Тани  все  были
жребии равны" - а моя мать выбрала самый тяжелый  жребий  -  вдвое  старшего
вдовца с двумя детьми, влюбленного в покойницу, - на детей и на  чужую  беду
вышла замуж, любя и продолжая любить - _того_, с которым  потом  никогда  не
искала встречи и которому, впервые и нечаянно встретившись с ним  на  лекции
мужа, на вопрос о жизни, счастье и т. д., ответила: "Моей  дочери  год,  она
очень крупная и умная, я совершенно счастлива..." (Боже, как  в  эту  минуту
она должна была меня, умную и крупную, ненавидеть за то, что я  -  не  _его_
дочь)!
     Так, Татьяна не только на всю мою жизнь повлияла, но на самый факт моей
жизни: не было бы пушкинской Татьяны - не было бы меня.
     Ибо женщины _так_ читают поэтов, а не иначе.
     Показательно, однако, что мать меня Татьяной не назвала - должно  быть,
все-таки, - пожалела девочку...
           Дальше была Ахматова, романсы, какие-то истории из жизни, эпиграммы В.Гафта и сам Валентин Гафт, но все это было уже не так важно для меня. Сознание почему-то напрягалось лишь тогда, когда Гафт произносил «ОЛЯ», а Остроумова - «ВАЛЯ». Как точно удалось Цветаевой отлить в слова то, что так мучительно и безуспешно пыталась сделать я, в своем начатом, но неоконченном по сей день рассказе «Талант любви»! А сколько вас, милые мои подруги, так и уходят со своей тайной, и ни один человек не посмеет к ней прикоснуться! И лишь немногим удается угадать в вас эту тонкую поэзию души. Уж сколько лет прошло со времен написания А.С. Пушкиным «Евгения Онегина», но его Татьяна продолжает жить в девочках, названных в ее честь. И многие Марины названы в честь Марины Цветаевой.
     В который раз я поражена вашим талантом, дорогая Марина Ивановна! И вашим, дорогая Ольга Михайловна! Кто же еще мог так сказать о том невыразимом, бессознательном, появляющемся в шестилетнем возрасте, томящем и проводящем самую опасную черту чувстве, называемом любовью Женщины.